Автобус часто нырял в дорожные ямы. Пассажиры, приземляясь друг другу на ноги увесистыми зимними ботинками, громко выругивались. В этой общей недружественной атмосфере ругался и студент Марик, но тихо, потому что по природе он был человек мирный.

Пока Марика вместе с остальным народом бултыхало по салону, на него со своих сидений украдкой поглядывали две старушки. Ничего особенного в этих старушках отметить нельзя, разве что они по какой-то загадочной причине не подпрыгивали, а соответственно, и не приземлялись на вытертые общественные сидения. Они словно закрепились на местах.

Старушки были совершенно не похожи друг на друга. Одна худая, землистая, с выпирающими скулами. Рот у нее изогнулся так, словно к его углам привязали гирьки, и они оттягивали губы вниз, к полу. Морщинки, растущие из глаз, тоже бежали вниз. Все это делало лицо хмурым и недовольным. Соседка ее была слеплена иначе: пухлощекая, румяная, дуга рта устремила рожки кверху, морщинистая сеточка вокруг век тоже улыбалась, от этого лицо казалось светлым, доброжелательным.

— Говорю тебе, пусть лучше Любка в него влюбится! — сказала хмурая бабка своей соседке и легонько ткнула ее локтем в бок.

— Нет, пусть Машка, — невозмутимо отвечала ее подруга. — На Машкины ноги он чаще смотрит.

— Я, конечно, извиняюсь, — тут к ним протолкнулся маленький старичок в нелепой ушанке, — но Любка и Машка не подходют. Нет, сударыни. Давайте я Лизаветино сердце подожгу? Ох, и счастлив же будет ваш Ма..!

— Тссс! — вспыхнула хмурая старуха и сделалась еще пасмурнее, она продолжала шепотом. — Сдурел, олух? Лиза не умет любить, не каждый на такое способен. От нее одни неприятности у мальчика будут! Ты помалкивай, мы мнения твоего не спрашивали!

— Иди, Рун, иди. Ты Жанну Соловушкину опекаешь? Вот и опекай, к нашему не лезь, — миролюбиво, но строго сказала вторая бабулька.

Старичок в ушанке вздохнул и нырнул обратно в сырую от густого дыхания прыгающую толпу.

Марик вышел из автобуса и пошел на репетицию. Два-три раза в неделю они собирались у Мишки Ершова и немного стучали и тренькали на музыкальных инструментах. Марик гордился: он один умел что-то дельное сыграть на синтезаторе.

Парень не заметил, как две бабульки довольно шустро вывалилась за ним из автобуса и тоже побрели в сторону Мишкиного дома.

— Привлекаем внимание, — тихо произнесла хмурая старушка. — Рано вылезли. Надо было на следующей сойти.

— Мне нужно кое-что сделать.

— Я даже догадываюсь что.

Недовольная старуха пожала плечами, а доброжелательная жестом приказала спутнице остановиться и принялась быстро-быстро чесать одну ладонь о другую. Они притормозили, глядя на уменьшающуюся фигурку Марика. Вдруг он тоже остановился, наклонился, что-то поднял с земли, огляделся и поспешил дальше.

— Молодец, нашел кошелечек, не зря очки носит. Слава Корифею! Не будет больше пельмени лопать! Инструмент себе нормальный купит, а то дудят в какие-то деревянные дудки.

— Мэя, слишком ты добренькая, слишком заботливенькая. Нас к нему приставили выполнить главное желание. Главное, понимаешь? У него это — найти любовь. Это просто, это мы сладим. Девичье сердце подожжем, его следом воспламенится. Но тебе опять захотелось золотой рыбкой поработать!

— А на какие шиши, я тебя спрашиваю, ему девушку в кино вести? Так любовь обретенную можно в два счета и потерять!

— А неча корыстных барышень вокруг себя разводить. Любку, Любку Свиридову мы ему подсунем! Она бескорыстная.

— Машку! Машку Плотникову!

И так старухи пререкались очень долго, до самых сумерек. Они чуть не прозевали Марика, который вышел из Мишкиного подъезда, но не пошел на остановку, а побрел совсем в другую сторону.

— Мэя, пошли. Дите куда-то в темень отправилось на своих двоих, — шепнула хмурая старушка.

И они побрели вслед за подопечным — два ангела по пятам врученной им души.

— Давай оставим его на сегодня, слышишь, Иза? — сказала Мэя. Она запыхалась. Человеческое тело обременяло ее.

— Нет. До Нового года — четыре дня. Нужно, чтобы все идеально было. Ты глянь! К вертлявой Лизке пошел, чертенок! Чего тогда на Любку пялиться?

— На Машку. На Машку он пялится, карга! Ты же знаешь, что идеально все равно не будет. Повстречаются, ну, поженятся, детей родят, а потом измены, ссоры, ночное битье посуды, упреки и дележка нажитого… Эх, тут как ни делай — смертное сердце ненасытное, взволнованное. Вечно гонится за чем-то, а жизнь — пссст — и нет. Все новые и новые люди появляются, а ошибки совершают старые, никак не научатся ценить свое счастье… Но велено — исполним… Исполним. Только не к той пошел, ох, не к той.

Из фиолетовой тени ближайшего дома отделился знакомый старичок в ушанке.

— Я его сюды повернул.

— Рун, какого лешего ты опять встреваешь? — Иза кренделями завернула руки и уткнула их в бока.

— Сударыни, я это, лучше вашего знаю-то. Лизка ему самая нужная-то, не Любка, не Машка. Лизавета практическая, из нее толк выйдет.

— Практичная, дурень неграмотный! Жадная она и тщеславная. Ты за Жанной иди присматривай. Или уже все выполнил? Стала она у тебя уже примой?

— Скоро станет, — ответил Рун, анекдотично шамкая полубеззубым ртом. — Пятнадцатого января месяца будущего года, если быть точным. Мне мальчика вашего жаль. Вас недаром двоих отправили, вы по одиночке совсем неумехи…

— А ну убирайся, олух! — прикрикнула Иза. — Ты не золотитель, ты черт настоящий! Прочь!

И старичок укатился обратно в фиолетовую тень.

Через пару часов довольный Марик вышел из Лизиного подъезда и потопал к себе в общежитие.

Мэя и Иза медленно плыли к чернеющему лесу — отдыхать. Этот день они провалили.

На завтра Мэя караулила Марика у общаги, а Иза наряжала Любку — после долгих пререканий и споров подруги все-таки остановились на ней. Любка ненавидела выделяться и обожала серые одежки. Иза держала наготове малиновый сарафан.

— Или его надеть? — размышляла вслух Любка, стоя у открытого шкафа уже минут пять.

Яркий сарафан, разумеется, оказался на Любке. Сверху сел короткий малиновый пиджачок. Иза осталась довольна.

— А Мэя еще говорит, что у меня нет вкуса… — жмурилась она, глядя на Любку.

Они подбросили Любку под ноги Марику возле деканата. Марик тормознул, завороженный броским нарядом незаметной доселе Любки, а Любка мимоходом, не без самодовольства, впитала в себя этот восхищенный взгляд и сделалась еще прекраснее.

Вечером Марик уже вовсю названивал Любке, зазывая ее на прогулку.

— Я тебе говорю, он у нас какой-то ветреный, — сидя на крыше и покачивая ногами, говорила одна старушка другой. — Вот и про Лизу уже забыл.

— Ну и что с того? — отвечала подруга. — Ну ее, эту вертихвостку. У нас серьезная вон. Умная.

— Не ты ли Машку навязывала?

— И Машка хороша. Но — трудно это признавать — ты права, Любка все-таки лучше будет для него, добрее она, что ли. И терпения у нее больше. А он музыкант, с музыкантом жить — терпение первее всего пригодится.

— Твоя правда, Мэя…

— Может, еще денег ему… подкинем?

— С колокольни шмякнулась ты, что ли? Забыла, как недавно «потерянный» кошелек накудесила?

— Мы же — золотители. Почему бы не дать хорошему сердцу?

— Вот именно, прежде всего золотители сердец. А сейчас ты не сердцу хочешь дать, а руке. Но рука не всегда за сердцем идет. Хватит ему, справится он. Вон втрескался уже, кажется, по уши. Все, как загадывал, еще и с шапкой! Прощаться пора.

— Да… Пора. Жалко. Привязалась к нему. Редко так сильно привязываюсь…

— Всегда!

— А вот и неправда! В прошлом столетии пару раз всего так душевно…

— Деньжатами-то регулярно соришь. Как пить дать.

— Святое дело…

— Тьфу! Я ей говорю, говорю — без толку все!

— Вредная ты, Иза, хоть и золотительница. Желания исполняешь вечно с каким-то скрипом. Телега ты несмазанная... Ну, подруга, как обычно — снегопад?

— Заряжай!

И в это мгновение небо над городом стало мелко-мелко, потом крупнее и обильнее сыпать мягкий искристый снег. И фонари вовлекали его в свои мерцающие оранжевые сферы, оголяя и заставляя прилюдно исполнять кружевной балет.

— Руна захватим? — нехотя спросила добрая Мэя.

— Куда денемся? Хоть противный, но свой… — ответила уже наполовину испарившаяся Иза.

Они дружно запустили руки в падающий снег и вытащили сморчка Руна. Он плевался и отряхивал с лица толстой варежкой ворсистые снежинки.

— Закончил? — спросила полупрозрачная Иза.

— Да, кажись, на этот раз, — ответил Рун. — Вы, что ли, небеса опустошаете? Никакой фантазии, сударыни, никакой…

Мэя и Иза рассмеялись, схватили Руна за ворот потрепанной дубленки и шмыгнули куда-то в снегопад, который с каждой минутой все густел.

Город засыпало самым чистым снегом, который только можно представить. И все, кто стал этому свидетелем, восхищались: «Вот это Новогодняя погода! Вот это сказка!». А это и правда была сказка, только знали об этом лишь немногие.